Зеркало грядущего - Натали О`Найт

Тот, что ехал слева, был тучен, одышлив и лукав лицом. Его низкий лоб украшал серебряный обруч, залитый разноцветной эмалью. Неуклюжее тело было обряжено в вычурный атласный камзол на подкладке из меха райборийских коз, увитый парчовыми ленточками и перетянутый поясом из безвкусных бронзовых пластинок. На плечи был щегольски накинут длинный плащ, скрепленный на груди алым шнуром с кистями. На ногах – тупоносые ботфорты с пряжками, изображавшими морду дракона с разверстой пастью. Он был безоружен, лишь на чеканном поясе болтался короткий охотничий нож. Его паж, ехавший впереди на маленькой кобылке, горделиво держал штандарт на длинном древке, на парчовом полотнище которого исколотыми пальчиками безвестных кружевниц была вышита серебряной нитью голова оленя с раскидистыми, ветвистыми рогами.

То был аквилонский принц Нумедидес.

Он слегка натянул поводья тяжелого гандерландского скакуна и, не дожидаясь, пока паж подаст ему расшитый вензелями платок, оттер выступившую испарину рукой в бордовой перчатке, поверх которой на пальцах красовались многочисленные перстни.

– Слишком жарко для этого времени года, – недовольно пробурчал он, – даже в лесу…

Второй его спутник, высокий мускулистый мужчина на вид тридцати зим от роду, одетый в простое черное одеяние немедийского посланника, резко выделявшее его среди толпы в разноцветных охотничьих костюмах, приторно улыбнулся. Черный плащ, накинутый на широкие плечи, был непомерно длинен – так что покрывал круп лошади и волочился по багрово-ржавой листве позади седока.

– Погода благоволит к королевскому двору могущественной Аквилонии…

На его узком утонченном лице промелькнула усмешка – промелькнула и бесследно исчезла. Он презирал неопрятного вздорного принца, однако, как и пристало опытному царедворцу, скрывал свои истинные чувства под маской предупредительной почтительности. Он был достаточно умен, чтобы понимать: только глупцы находятся во власти собственных чувств.

Его точеный профиль подчеркивался странным угловатым шлемом из черненой стали, наносник которого изображал когтистую лапу хищной птицы, а навершие – кречета, распростершего острые на концах крылья и угрожающе распахнувшего крючковатый клюв. Птица была изготовлена с таким мастерством, что, казалось, мгновение – и она затопчется, охлопает себя, взвихрится вверх и примется терзать клювом любого, на кого ей укажет хозяин.

Принц Нумедидес покосился на жуткий головной убор, подумав про себя: «Уж этот-то всегда начеку: даже на прогулку норовит вырядиться так, словно готовится к бою. Можно биться об заклад, под его черной рясой скрывается кольчуга, а на голени нацеплены поножи». Однако, оставив эти мысли при себе, он процедил лениво, тряхнув при этом головой, отчего сальные пряди упали на потный лоб, и рубиновая серьга в виде тисового листка затрепыхалась в правом ухе:

– Я не люблю тепло, барон. Солнечный свет навевает на меня уныние.

Немедийский вельможа – барон Амальрик Торский, – учтиво придерживая коня чуть позади, не замедлил отозваться на самом изысканном лэйо – хайборийском наречии посланников:

– В таком случае, принц, могущественная Немедия и ее скромный дуайен выражают надежду, что великая Аквилония в недалеком будущем расширит свои границы до сумрачного Асгарда и заснеженного Ванахейма, где Его Высочество сможет наслаждаться умеренным климатом в своих великолепных резиденциях.

Барон Торский произнес эту витиеватую фразу на языке, которым владели большинство придворных западных держав, что существенно облегчало контакт между ними. Ведь в каждом крохотном городке-государстве пользовались собственным наречием и, пестуя свое тщеславие, отказывались общаться с соседями на их собственном. Чем меньше было королевство, тем сильнее, как правило, были государственные амбиции. Оттого-то несколько столетий назад жрецами культа Митры и был изобретен дипломатический язык лэйо, вобравший в себя основные хайборийские корни.

Его понимали от Ванахейма до Гиркании, хотя восточные деспотии с неохотой пользовались этим новшеством западных королевств, тем более, что в Туране, Афгулистане, Иранистане и Вендии Солнцеликого Митру, вдохновившего своих жрецов, чтили куда меньше. Там поклонялись темному Эрлику, кровожадному Шайтану, зловещему Нергалу и коварной Дерэкто – и боги были такие же злопамятные и жестокие, как и обитатели этих знойных стран.

Что же до Амальрика, то, используя лэйо, он пытался подчеркнуть официальность своей выспренной реплики, показывая тем самым: его устами говорит вся Немедия, туманная, мглистая страна воинов, лежащая к востоку от Аквилонии. Однако всякий, имеющий хоть каплю здравого смысла, нашел бы в его пожеланиях процветания правящему дому Тарантии куда больше скрытой издевки, нежели искреннего участия. Всякий, но не Нумедидес. Принц обычно слушал только себя самого.

Ведь ни для кого уже не было секретом, что некогда воинственная Аквилония, наводившая ужас на весь запад Хайбории, где каждый мужчина сызмальства обучался воинскому искусству, в последние годы подрастеряла боевой пыл. Ее нынешний государь Вилер Третий, в начале правления снискавший ратную славу бесчисленными войнами с Немедией и Офиром, а также безуспешными попытками отодвинуть границу Пиктской Пустоши и поставить на колени свободолюбивых киммерийцев, в последние годы, видимо, желая обеспечить себе спокойную старость, шел на любые уступки, лишь бы сохранить мир с соседями.

Аквилония торговала зерном с Немедией, сукном с Офиром и Аргосом, сыром и вином с Зингарой. Ее замечательные мечи, которыми запросто перерубали на лету шелковый платок, ржавели в пыли оружейных, а воинственные дворяне коротали время за бражничанием и охотой. Вилер примирился даже с Пуантеном, гордым графством на западе державы, которое формально являлось частью Аквилонии, фактически же – настоящим государством в государстве, имея собственную армию, чеканя монету и даже не уплачивая податей аквилонскому сюзерену.

За последние годы, со времен прихода к власти графа Троцеро, Пуантен также стал терпимее к своему беспокойному соседу. Троцеро, как опытный полководец, помнивший еще штурм Венариума, понимал, что многолетняя междоусобица только обескровливает обе державы, и ничего не дает их многострадальному народу. Поэтому когда пуантенцы официально объявили перемирие, граф Троцеро стал желанным гостем в королевских чертогах Тарантии, хотя его прославленным рыцарям городская чернь и доселе выкрикивала в спину грязные ругательства, не в силах забыть застарелую вражду.

– Что-то сегодня удача отвернулась от нас, принц, – продолжил немедийский вельможа уже на певучем аквилонском, в котором едва угадывался легкий акцент. – Похоже, роскошный охотничий зал Тарантии не украсят новые трофеи.